Студенчество глазами студента-петровца

СТУДЕНЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ В ПЕТРОВКЕ

В первые же дни моей жизни в Петровской академии меня поразили четкая организо­ванность всего уклада жизни этого учреж­дения, забота о студентах, красота при­роды и вообще вся внешняя обстановка. Здесь все так резко отличалось от жизни в Петербурге.

Там, в Петербургском университете, полное одиноче­ство, отчужденность и изолированность от всех окру­жающих. Я, как и все другие студенты, был полностью предоставлен самому себе. Я должен бы сам разыскать предметы своего курса, выбрать из них нужные в дан­ное время и записаться для посещения лекций и занятий по этим предметам, отыскать себе квартиру, организо­вать питание и пр. Профессоров мы видели только на лекциях и никакого другого общения с ними не имели; я чувствовал себя песчинкой, затерянной в большой массе.

Здесь, в Петровке, с первых минут пребывания я по­чувствовал заботу о себе до мельчайших нужд: мне пре­доставлялась хорошо обставленная комната, с бельем, ежедневно убираемая, и заправляемой керосиновой лам­пой; в столовой обильное и хорошее питание, которое в случае отлучки в город приносили в комнату. Студенты полностью обеспечивались учебниками и разными учеб­ными пособиями; богатейшая библиотека-читальня с га­зетами и журналами, бесплатные билеты на паровичок для поездки в город, билеты в театры, парк, лодки, ка­ток — все было к услугам студентов.

Все это так резко отличало жизнь в Петровской академии от петербургской холодной обстановки, что эта жизнь целиком овладела мною еще до начала заня­тий и съезда студентов. Но еще большее удовлетворе­ние я получил, когда начались занятия.

В первый день занятий директор собрал всех вновь поступивших, очень тепло приветствовал нас, нарисовал яркую картину нашей будущей деятельности и напут­ствовал рядом советов и указаний, как приступить к за­нятиям и устроить свою жизнь. К нам, окончившим уни­верситет, он обратился с особым словом, указал на нашу руководящую роль по отношению к менее опытной мо­лодежи и разъяснил наше внекурсовое положение. Оно давало нам право по своему усмотрению создавать про­грамму прохождения предметов. Мы должны были в те­чение двух лет пройти все предметы, за исключением изученных в университете.

По замыслу правящих кругов, закрытием Петровской академии и открытием сельскохозяйственного института, после увольнения всех студентов и профессоров, име­лось в виду создать закрытое учебное заведение. Пред­полагалось набрать новый состав студентов из только что окончивших среднюю школу, по преимуществу де­тей помещиков, на которых не могли влиять старшекурс­ники.

На деле получилось совершенно иное: наряду с зе­леной молодежью, поступающей по экзамену на первый курс, уставом института был предусмотрен прием окон­чивших университет, при этом их принимали без экза­менов, с зачислением на стипендию и без прикрепления к какому-либо курсу, а, следовательно, им предоставля­лась возможность тесного общения со студентами всех курсов. Эта группа сыграла громадную роль в обще­ственном воспитании юного студенчества и в утвержде­нии среди него традиций старой Петровки.

Расчеты правительства на «благонамеренную» роль нового профессорско-преподавательского состава, полно­стью сменившего весь состав Петровской академии, так­же не оправдались. При этом мне вспоминаются слова первого директора института К. А. Рачинского при оставлении своего поста: «А все же за десять лет моего директорства ни один студент не пострадал по вине администрации института».

Насколько было прогрессивно руководство нового сельскохозяйственного института и как высока была его мораль, можно судить хотя бы из заключительных слов записки Совета института по поводу студенческих за­бастовок: «...Можем ли мы в своих обращениях к юно­шеству, образование и воспитание которых вверено нам, рекомендовать им относиться всегда безучастно к обще­ственным явлениям и сдерживать все те протесты, ко­торые поднимаются в их молодых умах. Такая пропо­ведь во многих случаях была бы безнравственна, и она уронила бы нас в глазах молодежи...»

А когда в связи с перерывами занятий в высших учебных заведениях совещанием министров было решено оставить всех студентов на следующий год на тех же курсах, закрыть на время перерыва занятий общежития и столовые, а в случае если студенты не приступят к занятиям, высшие учебные заведения закрыть с уволь­нением всех студентов и профессоров, Совет института ответил на это, что на умиротворение школы не может повлиять угроза увольнения студентов и профессоров и что «полное расстройство высшей школы... будет не­избежным последствием намеченных в отношении ее мер».

Еще более определенно и резко выявился прогрес­сивный характер руководства института после моего окончания Петровки, во время событий 1905 года позже.

При моем поступлении институт был уже полностью укомплектован студентами, в их числе было три наборг окончивших университет, и типичный облик студента-петровца уже определился.

Почти все студенты жили в общежитии, но некото­рые уже снимали комнаты в частных квартирах, на что требовалось особое разрешение.

Вскоре требование обязательного проживания сту­дентов в общежитии было аннулировано, и тогда числе студентов, поступающих учиться в институт, резко по­высилось.

Общежитие и особенно столовая были местами посто­янного общения студентов. В столовой почти все сту­денты собирались четыре раза в день; чуть ли не еже­дневно здесь возникали летучие собрания и обсуждения есякого рода вопросов, начиная с обывательских, орга­низационных и кончая политическими. Постоянное об­щение студентов друг с другом создавало атмосферу то­варищества, дружбы и имело большое воспитательное значение, особенно для новичков. Но и вне общежития и столовой жизнь в академии была такова, что общение между студентами и студентов с преподавательским пер­соналом шло самыми разнообразными путями: парк, пруды с лодочными пристанями, каток, лыжные прогулки, поездки в Москву паровичком, вечеринки и пр.

Особо следует отметить близость студентов к про­фессорам и преподавателям. Если в Петербургском уни­верситете студенты встречали своих профессоров только на лекциях и о личном знакомстве с ними не могло быть и речи, то в академии студенты постоянно встре­чали своих профессоров вне лекций. Большинство сту­дентов было лично знакомо со многими профессорами и преподавателями. Кроме того, многочисленная молодежь профессорских семейств дружила со студентами и очень часто у профессоров устраивались вечера с танцами и пением. Таким образом, все население Петровско-Разу­мовского представляло дружную семью.

Вспоминается мне веселая первая масленица, когда почти все население Разумовского ходило в гости Друг к Другу ряжеными: вместе с молодежью были ряже­ными, например, профессор В. Р. Вильяме — балериной, профессор Н. Н. Худяков — клоуном в цветном фраке, профессор Н. А. Карышев — петрушкой и т. д.

Лично мне в первые же месяцы пребывания в Пет­ровке посчастливилось близко познакомиться с много­численной семьей профессора Н. Я. Демьянова. Нача­лось это знакомство на катке, где я часто встречал сы­новей и старших дочерей Демьянова. Вскоре я был приглашен к ним на вечер в одну из суббот и затем по­степенно я и два мои соседа по общежитию стали посто­янными гостями демьяновских «суббот», а также спут­никами демьяновской молодежи на конькобежных, лыж­ных и других прогулках, на студенческих балах в Москве, при посещении театров и т. д.

Как-то я узнал, что после окончания занятий в зал главного здания академии можно было проникать через подвальный этаж. Ключ от этого зала и от находивше­гося там рояля брали у швейцара. Я стал по вечерам ходить туда играть на рояле. Кроме меня, приходили туда и другие музыканты, певцы. При скудном освеще­нии керосиновой коптилки мы нередко устраивали импровизированные концерты без публики. Вспоминаю некоторых участников этих концертов: очень хорошего скрипача Ярошевича, волторниста Обухова, певца Игум­нова, пианиста Волка. Вскоре в академии появился студент, окончивший университет, кроме того, кон­серваторию (в одном классе с известной певицей А. В. Неждановой) — С. Т. Шацкий, который об­ладал прекрасным тенором; репертуар его был очень разнообразен.

Постепенно у нас стали появляться слушатели, число которых быстро увеличивалось, и вскоре наши «кон­церты в темноте» превратились уже в настоящие кон­церты. Большое участие в их устройстве принимал про­фессор В. Р. Вильяме. Жена его была прикована болезнью   к   креслу и   не   могла   выезжать   в   Москву; профессор сам привозил ее в кресле, а мы вносили ее в зал, и она была самым внимательным слушателем этих импровизированных концертов.

Участвовали в наших концертах и многие московские артисты, знакомые живущих в академии профессоров: артистка Гукова, братья Лебедевы и многие другие. Оказались музыканты и певцы и среди жителей Разу­мовского: дочь профессора Н. Я. Демьянова Валенти­на— прекрасная пианистка (окончившая консерваторию с золотой медалью), профессор П. М. Орлов— баритон, профессор В. А. Харченко — тенор и многие другие.

Остался в памяти один очень оригинальный концерт. Для проведения его вместо эстрады была устроена хо­рошо обставленная гостиная, где все участники концерта размещались в непринужденных позах и исполняли свои номера, не выходя на авансцену; иногда только подхо­дили к роялю. Программа же концерта представляла остроумно скомпонованный из отдельных номеров не­прерывный музыкально-вокальный разговор из выступ­лений соло, дуэтов, трио и закончилась оригинальным октетом всех участников. Назвали этот концерт «В су­мерках».

Центром встреч музыкальной молодежи были «суб­боты» у Демьяновых, неизменными участниками кото­рых являлись Ярошевич, Шацкий (впоследствии муж Валентины Николаевны Демьяновой)  и др.

Эти «субботы», естественно, закончились рядом супружеств. Я женился на одной из дочерей Демьянова, Шацкий — на другой, на этих же «субботах» зароди­лись следующие супружеские пары: мой товарищ Яков­лев (будущий ассистент академии) и подруга Валентины Демьяновой — Лида; дочь профессора Карышева и сту­дент Павильенов; старший сын профессора А. Ф. Фор­тунатова и подруга дочерей Демьянова — Вера Золота­рева и несколько других, имена которых уже исчезли из моей памяти.

Из всех этих пар самой яркой и красочной была жизнь Валентины Демьяновой и Станислава Шацкого. Знакомство их окрепло на почве музыкальных выступле­ний Шацкого с аккомпанементом Валентины, бывшей в то время учащейся консерватории, и вылилось в креп­кую дружбу. А затем они совместно работали в своеобразной общественно-педагогической организации «Сеттльмент». Одним из инициаторов, а впоследствии и основным руководителем его был С. Т. Шацкий.

Особенность деятельности этой организации заклю­чалась в том, что она ставила в основу воспитания де­тей развитие в них самодеятельности и труда. Это при­влекло к участию в ней многих прогрессивных людей того времени и приток средств, которые позволили вы­строить оригинальный дом в Москве для работы с детьми и даже пользоваться летом дачами под Москвой. Впоследствии при финансовой поддержке Морозовой была организована трудовая коммуна для ребят в од­ном из ее имений в Калужской губернии и вообще рас­ширена работа в деревнях.

Эта работа так увлекла Валентину, которая к этому времени окончила с золотой медалью Московскую кон­серваторию и с успехом прошла в Париже дополнитель­ный курс у знаменитого в то время пианиста Рауля Пуюньо, что она меняет блестящую карьеру концерт­ного пианиста на скромную педагогическую работу в деревне в составе группы педагогов-общественников совместно с С. Т. Шацким, к тому времени уже ее мужем,

Вспоминается поэтическая обстановка свадьбы Шац­ких. Свое венчание они устроили в крохотной деревен­ской церковке на берегу Сенежского озера. Мы большой компанией отправились туда на лодках и только к ве­черу возвратились домой, где родители Валентины жда­ли нас. Вместо традиционного свадебного пира был скромный чай, после которого молодые уехали путеше­ствовать па Волге.

В течение ряда лет Валентина занималась музыкой лишь в свободное время от огромной работы, которую она вела в «Сеттльменте». Кроме того, она организовы­вала популярные концерты в рабочих районах Москвы и в деревнях, где пропагандировала классическую му­зыку.

Педагогическая деятельность Шацких продолжалась долгие годы и после Великой Октябрьской социалистической революции в Москве и в деревне. В начале 30-х годов оба они окончательно переселились в Москву, и вскоре Шацкий был назначен директором, а Вален­тина — профессором Московской консерватории.

После внезапной смерти Шацкого Валентина Нико­лаевна некоторое время исполняла обязанности дирек­тора Московской консерватории, а потом перешла на ра­боту в Академию педагогических наук; в 1947 году ее избрали членом-корреспондентом, а в 1950 году — дей­ствительным членом этой академии.

Возвращаюсь к своим воспоминаниям о первых годах пребывания в Петровке.

Посещая по вечерам главное здание через подваль­ный ход, однажды я обнаружил в одном из темных кори­доров два шкафа с оркестровыми инструментами. Ве­давший ими один из субинспекторов охотно передал их в мое распоряжение, и я нашел там почти полное орке­стровое оборудование для духового оркестра; кроме того, контрабас и очень хороший альт.

Приведя в порядок все это имущество, я начал искать музыкантов среди студентов и служащих акаде­мии. Нашлись пианисты, скрипачи, виолончелисты, флейтисты. На кларнете мог играть я сам, совмещая игру с дирижерством.

Хуже обстояло дело с трубачами: среди студентов не нашлось играющих на медных инструментах, но они оказались среди служащих и вскоре весь состав орке­стра был укомплектован.

Имевшиеся оркестровые ноты были все танцевально­го характера; для начала мы и стали их разучивать. А для концертного исполнения я подобрал в консерва­торском магазине ряд мелких произведений камерного характера, и у нас составился репертуар, с которым мы и выступали на концертах. Вскоре организовался и хор, и наши программы стали довольно полными.

Устраивали эти концерты мы главным образом в го­довщины организации сельскохозяйственного институ­та — 26 сентября и академии — 21 ноября. В то время все высшие школы широко праздновали свои годовщины с традиционными актами и весельем на всю ночь, кото­рое начиналось концерт-балом и кончалось пирушками в ресторанах. Особенно славились балы путейцев с ори­гинальным убранством всех залов Благородного собра­ния (теперь Дом союзов). Но исключительно шум­ными были празднования годовщины основания Москов­ского университета — 12 января (Татьянин день) и Петровской академии — 21 ноября.

Татьянин день праздновали по всей России, при этом не только студенчество, но и вся интеллигенция, в боль­шинстве состоявшая в то время из питомцев Московско­го университета,

В этот день во всех ресторанах Москвы залы и ка­бинеты, с убранными ценными вещами и посудой, предо­ставлялись пирующим, а городовым наказывалось не трогать «буйствующую молодежь», а бережно развозить по домам «выходящих из строя».

В Петровско-Разумовском официальная годовщина открытия Сельскохозяйственного института была 26 сентября, которую и отмечали казенным актом, а праздновали 21 ноября—в день основания Петровской земледельческой и лесной академии.

Этот день считался праздником русской агрономии, и праздновали его всюду, где были агрономы-петровцы. К этому же дню в Москве приурочивались и годичные собрания общества русских агрономов, после чего бывали традиционные обеды в ресторане «Эрмитаж» и выезд большой компанией «к студентам в академию». В ака­демии, в столовой общежития, в этот день происходили общие собрания студентов, а потом шумное студенческое веселье, к которому обычно и подъезжали профессора и бывшие петровцы.